Под аккорды минорные осени...

Под аккорды минорные осени
Открываем другую главу.
Отцветают лазурные просини,
Переходим в иную канву.

Ах, осенние очарования
Для рассеянных чистых очей,
И предсмертные скорбные знания,
И покатость усталых плечей…

Отсыревшего ветра наплывами
Надувает пузырь парусов,
И разносится вой меж разрывами
Однотипных заснувших домов.

Парусина натянута донельзя,
И оснастка тревожно трещит,
Через окон бойницы и прорези
Проливается блёклый нефрит.

Амбразура непрочная лоджии,
И вещает с неё на весь двор
Старичок. И невольно прохожие
Целый день его слушают вздор.

Стародавние земли юродивых…
Здесь всегда они были в чести:
И никто не перечит свободе их,
Кого хочешь, того и чести.

Как любить тебя, смутная Родина,
Из тебя нерадивая мать,
А иные рифмуют с «уродиной».
Как, скажи мне, тебя целовать?

По лесам, по горам...

По лесам, по горам,
по степям, по долам
поносило.
Ноги вытерло в кровь,
соболиную бровь
побелило.

Умываюсь росой
да скитаюсь босой
до заката.
Сколько вёрст – все мои, –
так до края Земли
и обратно.

Голова – набекрень,
в голове – дребедень –
знают люди.
Исходил целый свет,
а пристанища нет,
и не будет.

Россия

Привольнее здесь буревестникам:
все буря за бурей идет,
печальными долгими песнями
под вечер укрыт небосвод.

Россия, ты сплошь не засеяна,
ты сплошь то овраг, то бурьян,
и, кажется, ветром развеяна
сильней, чем любая из стран.

Щедры наши земли бескрайние
на гениев и дураков,
и носится трактами дальними
бряцанье монет да оков.

Страна без пути и без времени,
медвежий полуночный край.
И все-таки, русскому племени
чужбиной покажется рай!

Во граде ли в Китеже...

Во граде ли в Китеже звоны стоят,
усилены волн перекатом стократ.

Там рощи дубовые тысячи лет
цепляют корявыми сучьями свет.

Там рыскал когда-то раскосый монгол,
да только с пустою сумою ушел.

В рассветных туманах блестят купола,
и водная гладь до заката светла.

Там злато в богатых палатах блестит,
в узорчатом тереме дева грустит.

И ждет, истомившись, пока кто-нибудь
отыщет в невидимый город свой путь.

Уже засветилась закатная медь...

Уже засветилась закатная медь
На трубах кирпичных, на стенах домов,
И стал горизонт понемногу темнеть,
И вечер раскрыл лиловеющий зев.

Верхушки деревьев алеют как кровь,
Недолго им тлеть – всё темней небеса
И крыши соседней покатая бровь
Нахмурена. Шесть без пяти на часах.

Под тонкой синью небосвода...

Под тонкой синью небосвода
Расплылся солнечный желток
И с прежней медленностью хода
Вершит очередной виток.

И день дрожит, и лёд сверкает,
Деревья чопорно молчат,
И мир от края и до края
Густым молчанием объят.

Соседний дом ухмылкой окон
В сто глаз смеётся надо мной,
И жжет сквозь ткань солярный локон,
Висящий за моей спиной.

Утром

…А наутро посыпал снежок,
Запетляли следы перебежками
Меж бордюров по глади дорог,
Зачернели стежками-мережками.

Поседевшие космы сосны
Нависают угрюмыми шапками,
Словно чьи-то тяжёлые сны
Наловили в мерёжу охапками.

И еловые лапы дрожат,
Серебром осветлённые доверху,
И боятся их ели разжать,
Будто снег может сделаться порохом.

Всё кружат, облепляя фонарь,
Белоснежные мухи навязчиво,
Будто снова трёхлетний январь
Ночью шар наш стеклянный раскачивал.

Переливается, катится гул...

Переливается, катится гул –
Грянул весенний набат.
Капает золото солнечных скул
С неба на пыльный асфальт.

Ветви вцепились в небесную высь,
Тянут густую лазурь.
Свет по ветвям опускается вниз,
Гонит застывшую хмурь.

Не разбирая дороги, идёт
Вечно босая весна,
Топит горячим дыханием лёд,
Спрятанный в тёмных лесах.

Звонко смеётся и щурит глаза,
Морщит веснушчатый нос
Вечно босая девчонка-весна,
И дожидается гроз.

Весна

Засерела земля сиротливо
И набухла, впитав в себя влагу.
И незрелое солнце как слива
Покатилось по мокрым оврагам.

Под блакитной прогалиной неба
Раскидало по улицам тени,
Словно бледные руки Эреба*
В вышине опрокинули жмени**.

Подышала весна на ладони
И стряхнула испарину наземь.
Город, вспенившись духом погони,
Пузырится по улицам грязью.

Расплываются хмурые лица
Под напором слепящего солнца,
А любовь в закоулках резвится
И, прищурившись, тихо смеётся…

*Эреб — в греческой мифологии олицетворение 
вечного мрака.
**Жменя - горсть.

Поношенной шинели...

Поношенной шинели
ты запахнул полу,
секрет Полишинеля
не выдав никому.

Как боевое знамя
спасают на груди,
так ты тогда дворами
с тоскою уходил.

Когда ты брел во мраке
по тонкому ледку,
бродячие собаки
уж были начеку,

но лишь негромко выли
под хруст замерзших луж,
и скалились уныло,
учуяв запах стуж.

Жужжал фонарь протяжно
рассерженным жуком,
и свет тончайшей пряжей
висел над козырьком.

От фонарей — в потемки,
шинель на все крючки.
Налево — новостройки
и окон маячки,

направо — неизвестность…
А ночь – как монолит,
вот-вот готовый треснуть,
над городом висит.

Кобзарь

Далеко убегает дорога,
извивается длинной змеёй,
то оденется в марево смога,
то затянется узкой петлёй.

Перелесками, полем, степями
убегает исхоженный шлях,
то трассируя путь фонарями,
то от глаз укрываясь впотьмах.

Вот под синим распахнутым небом
рассекая пшеничный разлив,
по волнам золотистого хлеба
расстелилась дорога внаплыв.

Но окутана даль черным дымом,
все отчётливей слышится гарь,
и все тянет и тянет под тыном
заунывную песню кобзарь.