Мать кошек (легенда)

Апокалипсис от Алексис

Пепел на песке

Сады наших душ

Ты — Фея цветов, живущая в вечно зеленом саду, где круглый год светит солнце, струится в воздухе тонкий аромат белых лилий и порхают самые яркие бабочки, которые только есть на свете. Другие не видят этого — а все потому, что волшебный сад — это твоя чистая душа и любящее сердце! Главное — не позволить жизненному хламу засыпать дорогу к саду, не дать суетному ветру людского существования оборвать лепестки белых лилий и следить, чтобы огонь ненависти или боли не сжег бабочкам крылья…
Я давно уже умер. Знаешь, я перестал дышать в тот момент, когда ты сказала, что уходишь. А дышать снова так и не научился. В моих глазах, если смотреть внимательно, можно различить переплетения то ли черных проводов, то ли нитей. Это — обнаженные ветви мертвого сада моей души. Сада, где всегда — начало ноября. Листья, которые кровью и золотом написали иллюстрации к нашей сказке, давно облетели. Они даже не лежат роскошным ковром на пустынной дороге, уходящей в серое небо. Они давно охвачены разложением, оплетены паутиной и подернуты плесенью. Пахнет тлением. Ветер не коснется ветвей моего сада — в нем царствует неподвижность. Дождь не оставит на дорожках и на щеках свои зеркальные письмена. Я давно уже умер. А мертвецы не умеют плакать.
По-своему каждый из нас любит свой сад. Ты учишься ходить по дорожкам так осторожно, чтобы не помять лепесков облетевших лилий. Этих лепестков совсем мало — твой сад ведь в цвету круглый год. А я учусь не расколоть каблуками первый, едва появившийся лед — слабую пленку на самой поверхности моих незаживающих ран. В моем саду — начало ноября. Всегда. В твоем — огненно-медный закат июня. Мы вращаемся в разном времени. Дорожки наших садов никогда не приведут нас друг к другу…

Обсидиан

Небо… Это пространство, полное легких облаков, которые всегда напоминают мне туман над рекой по пути на кладбище… Иногда оно меняется. Не знаю, почему так происходит, но мне кажется, что там, в неизмеримой вышине, порой проступает чье-то огромное лицо, возможно, отражающее смену настроений мирового разума. Я думаю, что небо  похоже на сны, а может, оно и правда только сон незнакомого мне существа, а мы — призраки в этом сне, и когда существо проснется, мы просто исчезнем. От нас останется пыль… впрочем, от идей и бреда не бывает пыли. Может, мы перейдем в другие сны и будем видеть там другое небо, а это станет для нас землей, или чем-то совсем другим. Может, мы спим сами, а когда наконец проснемся, то внезапно поймем, что все то, что мы называли жизнью — бред больной фантазии, что мы еще не жили вовсе…
Небо… Дождь… Я смотрю на холодные капли, повисающие на деревьях, на стеблях травы, на крестах и оградах старого кладбища. Я снова пришел сюда. Мне нравится здесь — этот сонный покой могил, большинство из которых давно заброшены… Из всех кладбищ мне нравится это. Точнее, одна из могил. Я прежде не встречал таких надгробий — черное, несомненно, сделанное из цельного куска обсидиана, оно лишено каких бы то ни было надписей, чисел, имен. Креста тоже нет. Иногда мне кажется, что эта могила пуста. Я чувствую мертвых. Я знаю, что женщина, похороненная слева от этой могилы, погибла в аварии. Ее даже не довезли до больницы. Тело, лежащее справа, напоминает бесчисленных жертв инквизиции. Так мог бы выглядеть я, но в мое время чернокнижники живут спокойно. Эта девочка сгорела во сне. Пожар начался ночью. Она проснулась оттого, что на ее лицо упали горящие шторы. Она успела понять, что умирает. Красивая девочка. Жаль… Но я отвлекся. Пора домой.
Я люблю эти ночные прогулки, когда можно насладиться холодным покоем и одиночеством, но сегодня определенно что-то не так. Мне трудно идти. Мышцы словно окаменели, кровь остановилась. Где-то в глубине подсознания я знаю ответ, но не могу его понять. Я иду все медленней, на черном плаще — паутина. Я не смахнул ее — мне нравятся такие кружева. Из-за стены дождя появляется черная плита. Обсидиан. Я сделал круг.
Я вернулся домой. Лестница ведет вниз. Тусклый свет керосиновой лампы почти не освещает ступени. Я здесь живу. Пахнет сыростью земли и разложением. Я безумно люблю этот запах. Не трупное тление, все проще и прекрасней. Листья, травы, цветы и плоды умирают. Падают в землю, политую осенними дождями, и разлагаются. Жаль, что этот аромат не включают в парфюмерный букет.
Я ложусь спать. Я вижу прекрасные сны. Вот из тлена прорастают цветы, вот из могил выползают виноградные лозы, и сочные грозди плодов спускаются на землю. Вот в серебряной чаше горит кровавое вино. Цветы снова вянут, опадают, засыхают и разлагаются…
Я просыпаюсь поздней ночью. С трудом поднимаюсь наверх, толкаю тяжелую обсидиановую дверь и понимаю — теперь эта могила пуста. Сажусь на землю, не боясь испачкать бархат плаща, и склоняюсь к плите. Обсидиановая крошка летит мне на руки. Я выбиваю на камне свое имя.
Небо беззвездно. Ветер. Пустота…

После жизни

… Ослепительно белые стены, исцарапанный мраморный пол, щедро посыпанный то ли песком, то ли пеплом, темное зеркало в тяжелой, некогда красивой оправе, на которой время оставило свои следы – вот все, что окружало Адриана последние девять дней. Только комната – и тишина. Из окон и дверей не лился свет, не доносились звуки жизни – входов и выходов просто не было. Тем не менее в помещении было довольно светло, но смотреть все равно не на что. Адриан сидел в углу, устало прислонившись к стене, и безуспешно пытался вспомнить, как он попал сюда, откуда пришел и почему не может выйти отсюда. В темном зеркале отражалась его хрупкая фигура – худые плечи, прикрытые темно-лиловыми волосами, изящные бледные руки, неподвижно лежащие на коленях… Он не помнил ничего, кроме собственного имени. Только время от времени перед глазами возникало некое подобие тумана, который, сгущаясь, складывался в фигуры и будто пытался о чем-то рассказать, но Адриан разучился слушать. Он перестал понимать язык теней и сумерек, перестал различать голоса, прежде непрерывно звучавшие в его сознании… Иногда ему даже казалось, что он был в этой комнате с самого начала, и никогда не видел других людей, не говорил ни с кем и уж точно не заговорит теперь. Слова давно утратили смысл, они стали просто не нужны, и медленно умирали на окраинах бессознательного, как сухие листья, брошенные в костер. Все закончилось: стремления, желания, мысли. И все-таки Адриану казалось, что он наконец достиг чего-то важного, о чем мечтал всю жизнь, и именно поэтому идти стало больше не к чему. Он слился с тем, чему служил. Обрел покой.
Лиловые пряди волос, спадая на лицо, закрывали от пустого взгляда белые стены, и понемногу утихала боль в глазах, бывшая поначалу невыносимой. Холод, сковавший неподвижный воздух, мягко и неумолимо подбирался к сердцу юноши, но Адриану было все равно. Он зачарованно смотрел на темную гладь зеркала, словно желая проникнуть за нее и увидеть нечто, надежно сокрытое там от любопытных взоров. Он больше не мог видеть сквозь предметы. Он потерял этот навык вместе с памятью, и пока не вспомнит главного, того, что привело его сюда, не восстановит и прежних сил. А там, за обсидиановым стеклом, было на что посмотреть…

…Сабина была в ярости. Она не могла поверить, что все закончилось так. Она не могла понять, почему попала сюда и как двигаться дальше, а идти хоть куда-то было необходимо, даже если она уже за чертой, даже если жизнь кончилась. Сабина стояла в центре зала, под каменными сводами пещеры, озаренными огнями, которых не было видно. Прямо перед ней располагалось массивное обсидиановое зеркало в темной оправе, в котором отражалось ее молодое, но бескровное лицо с искаженными гневом чертами, с безумным блеском абсентовых глаз и вихрем огненно-рыжих волос. Дальше не было ничего. Сабина вырвала из сердца серебряный кинжал и с размаху швырнула его в зеркальную гладь. Раздался пронзительный скрежет, но обсидиан выдержал удар. Кинжал упал к ногам девушки, не оставив даже царапины на черном вулканическом стекле. Тогда она подхватила с земли приличного размера камень, и что есть силы бросила его в зеркало. Никакого эффекта. Это могло продолжаться вечно – бессильная злоба и нерушимые чертоги госпожи Смерти. Сабина сдалась. Она села прямо на землю, уже не заботясь о чистоте изящного белого платья, и вспомнила, как когда-то служила своей великой госпоже. И это – то, к чему она пришла? Резкими вспышками мелькали воспоминания, словно отражения светил на лезвии меча – Сабина помнила все, что случилось девять дней назад. В день ее смерти…

… Лидия плыла в бесконечности, точнее, она находилась внутри огромного кристалла, внешне напоминающего сапфир, но ощущения были такие, словно она нырнула под воду, но движения странно замедлились и никак не получалось выбраться на поверхность. Окружающая субстанция не приносила ей неудобства, напротив – девушке казалось, что она пребывает в абсолютном покое, и все же что-то тревожило ее, пробегая едва заметной искрой на грани подсознания. Будто голос из старого сна… Только Лидия больше не спала. Ей не хотелось есть, пить и говорить, она ни о ком не думала, ничего не вспоминала. Трудно поверить, что все было иначе каких-то девять дней назад.
Внезапно девушке показалось, что вокруг нее не вода, а лед. Двигаться стало не просто сложно – невозможно. Она замерла и перестала дышать. Впрочем, она итак уже не дышала, просто инстинктивно пыталась сделать хоть что-то, чтобы казаться живой. Тонкие руки с легким золотистым загаром коснулись гладкой поверхности, напоминавшей стекло. Пепельно-белая коса, взметнувшись в потоке воды (или чего-то похожего на нее) на миг загородила обзор, но за эту секунду ничего не изменилось. Лидия поняла, что может пошевелиться, и первым же ее движением стал отчаянный удар по резко зазвеневшему стеклу…

… Над погостом сгущались тени. Деревья, сплетаясь ветвями, закрывали от взглядов случайных путников и без того угасающее солнце. Серый песок пропитался кровью, которая была пролита девять дней назад, и еще отливал багровым. Бастиан сидел на кладбищенской ограде, смотрел в безоблачное – словно в насмешку – небо и вспоминал свою нелепую смерть… Он почти чувствовал рядом с собой три родные фигуры, видел в последнем всполохе солнца рыжие кудри Сабины, в шорохе листьев слышал тихий голос Адриана, а в ветре ловил безумную усмешку Лидии. Ему еще казалось, что они вот-вот появятся из-за поворота и скажут, что все случившееся – неудачная шутка или очередной магический эксперимент их рыжей подруги, но дорога, круто уходившая в лес, оставалась пустынной. Бастиан знал, что те, чьи взгляды он ищет в сгущающемся тумане – бесповоротно мертвы. Как и он.
Ледяной холод, с которым вездесущий ветер прикасался к плечу погибшего мага, заставил его вздрогнуть и подумать, как он ошибался, считая, что мертвым не бывает холодно. Он думал, что знает о Смерти все, потому что служил ей восемь веков. Смерть стала тем, что объединило его с дерзкой Сабиной, отважной Лидией и мудрым Адрианом. Все четверо были ее верными жрецами, и шли по ее Пути, обозначенном на прахе времен, не думая о потерях. Маги, не побоявшиеся заглянуть за черту, повелители мертвых… Адриан, Сабина, Лидия и Бастиан не одно столетие возглавляли Верховный Совет некромантов. Девять дней назад все четверо были убиты.
Бастиан помнил, как они шли на заседание Совета, тихо переговариваясь и обсуждая смутные слухи о том, что маги Жизни якобы решили объявить им войну, опасаясь усиления стихии Смерти, которой верно служила могущественная четверка. День был дождливый, и с деревьев срывались желтые листья. Один из них запутался в огненных кудрях Сабины, но некромантка так и не убрала его. Бастиан видел – желтый, оборванный лист, словно пойманная бабочка, трепыхался в медных волосах девушки и после того, как кинжал пронзил ей сердце… Должно быть, с ним ее и похоронили. Впрочем, колдун не знал, где их могилы…
… Атака была внезапной. Бастиан успел увидеть сети заклинаний, сплетенные адептами Жизни, но отвести первый удар уже не смог. Лидия, скрывшаяся за резким поворотом дороги раньше остальных, дико закричала. Сабина кинулась к ней, на бегу произнося магические формулы и поднимая над всполохами огненных волос сверкающий меч – она всегда любила оружие больше, чем магию. Адриан почувствовал, что неподалеку находится кладбище, и решил призвать на помощь союзников из мира мертвых, чтобы противостоять силам живых. Сильнейший некромант, глава Верховного Совета, он мог бы поднять все кладбище за считанные минуты, необходимые для ритуала призыва, и эти минуты попыталась выиграть для них Сабина. Но не смогла. Брошенный откуда-то кинжал поразил ее в сердце. Бастиан чувствовал, как умирают друзья, но бездействовал. Он до конца не верил, что кто-то пошел против повелителей мертвых. Он так и не понял, кто поразил смертельным заклятьем его. Что случилось с владыкой Адрианом, он тоже уже не видел, но был уверен, что он мертв.
Теперь он просто сидел на надгробье и думал о том, как ошиблись их неизвестные убийцы. Они так боялись Смерти, так безрассудно отвергали ее дары, что теперь их будущее оказалось под вопросом. Кто станет их проводниками в царстве мертвых, как не главы Совета? Они не отнимали жизней – они дарили Смерть и покой, когда приходило время. Что будет теперь?..
Бастиан чувствовал глубокую, тяжелую боль в груди, он почти слышал, как рушатся миры посмертия, и лишь через минуту осознал, что звон, который он слышит – не плод больного воображения, а страшная реальность. Колдун обернулся и замер: перед ним, безумно улыбаясь, стояла Лидия с вытянутыми вперед окровавленными руками, в которых застыли осколки стекла. За ней появилась Сабина, тоже покрытая кровью и осыпанная обсидиановой крошкой, с желтым листом, заплутавшим в огненно-рыжих кудрях… Они подошли к другу и сели на железную ограду по обе стороны от него. Бастиан хотел что-то спросить, но передумал. Он знал их слова наперед – недаром они вместе сражались века. Владыка Адриан не пришел. Бастиан хотел было спросить о нем, но ответ пришел раньше, чем он нашел нужные слова: «Адриан всегда был мудрее и сильнее нас. Он слился со стихией. Теперь Смерть подарила ему действительно вечный покой…»